Белов Василий / Повседневная жизнь Русского Севера

   В первые теплые дни лезет из земли всякая мразь: молочай, хвощ, сурепка и
 сотни других сорняков. Они почему-то сидят в земле так плотно,  так  глубоко
 пускают корни, что не каждый и выдернешь. В такую  пору  женщины  и  девушки
 находят как-то свободный день, кличут малых ребят, берут большие  корзины  и
 идут в  поле  полоть  лен.  Каждый  убогий,  оставленный  на  полосе  росток
 молочника или другого какого-либо сорняка вырастет через пять-шесть недель в
 отвратительно-неприступный,  надменный,  ядовитозеленый,  махрово   цветущий
 куст, который лишь с помощью лопаты можно удалить с полосы. Оттого и  спешат
 наколотые до крови женские, девичьи и детские руки. Ничего, авось в бане все
 отмоется, а потом заживет.
    Зато как хороша прополотая полоса: молодой лен,  примятый  ногами,  имеет
 свойство выпрямляться после первого дождика. Растет не по дням -  по  часам:
 поговорка имеет не переносный, а прямой смысл.
    Лето входит в свою главную силу. В поле, в лесу и  дома  столько  работы,
 что лишь поворачивайся. Как раз в это время появляется  льняная  блоха,  она
 стесняться не будет, сожрет начисто неокрепшие, нежные стебли.
    Лен обсыпают от блохи печной золой.
    В это же время не мешает подкормить удобрением льняные участки, но раньше
 крестьяне не знали никаких удобрений, кроме навоза, навозной жижи,  куриного
 помета и печной золы.
    Когда лен цветет, словно бы опускается на поле  сквозящая  синь  северных
 летних небес. Несказанно красив лен в  белые  ночи.  До  колхозов  мало  кто
 замечал  эту  сквозную  синь,  участки  были  маленькими.  В  артельном   же
 хозяйстве, особенно после введения севооборотов, образовались целые  льняные
 поля, вот здесь-то и заговорила эта синь цветущего льна.  Одни  лишь  краски
 Дионисия могут выразить это ощущение от странного сочетания  бледно-зеленого
 с бледно-синим, как бы проникающим куда-то в глубину цветом.
    Но одно дело глядеть, другое - теребить.
  
  
  
    Теребление льна
  
    Лен положено было вытеребить до Успеньева дня (к концу августа). Конечно,
 ничего плохого не  произойдет,  если  вытеребишь  и  чуть  позже,  но  тогда
 возникнет угроза позднего  расстила,  что,  в  свою  очередь,  влечет  новые
 задержки. Позор девице, если нечего будет прясть  на  зимних  беседах!  Чего
 доброго, и замуж никто не возьмет, а если возьмет, то без даров и  приданого
 тоже не свадьба, а там и замужняя жизнь не враз наладится,  поскольку  ничто
 не ускользает от доброго, но строгого и зоркого общественного ока. И вот  не
 каждый зоревой сон до конца  истаивает  в  прохладных  девичьих  сенниках  и
 светелках. Иной раз и родная маменька не мила, когда будит в рассветный час.
 Жаль и ей родимое чадо, но что сделаешь? Зато потом не будет страдать ни  от
 позора, ни от стыда.
    Да, нелегко пробудиться  в  самый  разгар  молодого,  крепкого,  сладкого
 девичьего сна! Но что значит  эта  краткая  мука  по  сравнению  с  радостью
 утреннего, еще не затянутого  хмарью  усталости  труда?  Косить  на  восходе
 солнца для здорового человека -  это  одна  радость.  Радость  испытывает  и
 ранний дровосек или пахарь. Радость эта исчезает с первой усталостью,  давая
 место другой, совсем непохожей на первую, утреннюю. Но если  тебя  ничем  не
 попрекают, не бросают в тебя  недобрыми  взглядами,  хочется  делать  что-то
 снова и снова.
    Новая  сила  приходит  лишь  в  умной  и  добровольной  работе,  приходит
 неизвестно откуда. Бывало и так: с утра обряди скотину,  до  обеда  на  стог
 накоси, после обеда стог сметай да суслон нажни. А уж на лен что останется.
    Оставалось, несмотря ни на что.
    Хорошо, если земля мягкая, если  она  не  держит  льняные  корешки  всеми
 своими силами. Хорошо, если лен чист и, захватывая его  в  горсть,  не  надо
 выбирать льняные  пряди  в  колючем  чертополохе.  Тогда  только  дергай  да
 складывай. Но если земля тверда, словно камень,  а  лен  сорный,  да  полоса
 широка, и конца ей не видать, а рядом другая такая же,  да  еще  неизвестно,
 что тебе от этого льна достанется, то тут уж мало радости.
    Бесконечность,  бесперспективность   в   физическом   труде   равносильны
 безликости, они начисто убивают азарт, гасят в человеке жажду окончить  дело
 к определенному времени. Что тут кончать, если работе не видно конца?
    Сделать себе задание в виде количества нарванных снопов можно, конечно, и
 тогда  рвать  лен  намного  приятней.  Но  ведь  и  количество  снопов  тоже
 бесконечно,  почти  абстрактно  при  бесконечности,  неопределенности   этих
 широченных загонов. Ну, вырвешь ты этот загон, сразу же изволь затеребливать
 другой. Иногда такие, едва затеребленные, загоны так и оставались  до  белых
 мух...
    Дети в своей непосредственности облегчали этот монотонный  труд  простыми
 наивными способами. Они бросали приметные камушки или даже собственные кепки
 далеко вперед, давая себе урок: вырву до этого  места  и  пойду  домой.  Как
 приятно потом обнаружить свою кепку у себя под  носом  на  чистом  месте  и,
 завязав последний сноп, убежать купаться!  Другой  способ:  надо  вытеребить
 узкий проход вдоль борозды, затем  поперек  загона,  на  другую  борозду,  и
 вытеребить лен узким коридором  обратно.  Получался  обтеребленный  со  всех
 сторон островок, который тоже можно было разделить на  два  островка,  а  уж
 эти-то островки убывают довольно быстро.